МОЛЧАНИЕ ОНИКА ГАСПАРЯНА, ИЛИ КАК ПОРАЖЕНИЕ ПРЕВРАТИЛИ В ГОСУДАРСТВЕННУЮ ТАЙНУ
После выступления Сейрана Оганяна в парламенте и последовавшей за ним истерики Никола Пашиняна стало окончательно ясно: парламентская комиссия по изучению обстоятельств 44-дневной войны создавалась вовсе не для того, чтобы что-то выяснить, а для того, чтобы как можно надежнее закопать то, что выяснять смертельно опасно.
И закопали. С соблюдением всех бюрократических ритуалов. С папками, грифами, секретными отделами и скорбными физиономиями людей, делающих вид, будто они охраняют государственные интересы. Хотя охраняют они совсем иное — собственные кресла, собственные биографии и собственное право безнаказанно прожить после национальной катастрофы.
И на этом унылом фоне особенно умилительно выглядит позиция бывшего начальника Генерального штаба Оник Гаспарян, который тоже вдруг воспылал любовью к закрытым форматам обсуждения.
Очень своевременная любовь.
Особенно когда страна уже шесть лет живет среди могил, утраченных территорий и вопросов, на которые никто не собирается отвечать.
ГОСУДАРСТВЕННАЯ ТАЙНА КАК ПОСЛЕДНЕЕ УБЕЖИЩЕ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ
Нынешняя власть довела до совершенства один нехитрый, но чрезвычайно удобный бюрократический фокус: всякий раз, когда нужно не отвечать на принципиальный вопрос, из чулана извлекается пыльное чучело под названием «государственная тайна».
Не расследовали предательство — секретность.
Не назвали виновных — секретность.
Не показали документы — опять секретность.
С таким же успехом можно было бы объявить государственной тайной собственную профессиональную несостоятельность, административное ничтожество и политическую трусость.
Впрочем, именно это, кажется, и произошло.
Потому что когда под гриф секретности упрятываются не планы обороны, не технические характеристики вооружений и не агентурные возможности разведки, а ответы на вопрос, почему государство не защитило своих солдат, — это уже не режим охраны информации. Это режим охраны виновников!
Надо же до чего дожить: страна потеряла тысячи жизней, Арцах, безопасность, стратегическую устойчивость, остатки национального доверия к институтам, а родителям, потерявшим своих сыновей, арцахцам, потерявшим свои дома, в ответ говорят — давайте обсудим это потише, желательно за закрытыми дверями, чтобы, не дай Бог, народ не услышал, кто и как его угробил.
То есть людей посылать на смерть можно было открыто. Хоронить их можно было публично. Рыдать на камеру можно было круглосуточно.
А вот говорить о том, почему все это произошло, — нельзя. Секретно.
Это режим коллективного укрывательства. И предложение Оника Гаспаряна обсуждать войну кулуарно — из этой же серии. Говоря бытовым языком, армянскому народу снова предлагают выйти в «коридор» и не мешать взрослым «дядям» заметать следы.
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ВОЙНЕ БЫЛО. ГОСУДАРСТВА НЕ БЫЛО.
Особый цинизм всей этой истории состоит в том, что сегодня уже практически никто не сомневается: сигнал о высокой вероятности войны поступил заранее. Доклад СНБ Арцаха от 13 сентября 2020 года содержал вполне конкретную информацию.
То есть война не свалилась с луны. Не выросла из-под земли. Не возникла как стихийное бедствие. О ней предупреждали.
И вот тут начинается самое интересное — вернее, самое омерзительное. Что сделало государство, получив такое предупреждение?
Привело армию в полную боевую готовность? Нет!
Начало ускоренное рассредоточение личного состава? Нет!
Укрепило наиболее уязвимые направления? Нет!
Провело мобилизационные мероприятия? И снова – нет!
То есть не было сделано ничего из того, что обязана делать даже посредственная власть, не говоря уже о власти, которая ежедневно торговала с трибун образом «непобедимой армии».
В результате в день начала войны наши солдаты погибали в казармах, как люди, которых собственное государство не удосужилось даже вовремя разбудить. Это надо суметь: годами орать о новой Армении, новой армии, новой эпохе — и встретить войну в состоянии спячки. Но, как выяснилось, крикливый политический балаган и государственное управление — вещи несколько разные.
ДВЕ НЕДЕЛИ МЕЖДУ СИГНАЛОМ И КАТАСТРОФОЙ — И НИ ОДНОГО ОТВЕТА
Особо следует напомнить и слова Никола Пашиняна о том, что информация о неизбежности войны была достоверной уже 25 сентября. Прекрасно! Значит, между получением сигнала и первым выстрелом было почти две недели.
Две недели — срок, за который нормальное государство успевает:
- перевести армию в повышенную степень готовности;
- подтянуть резервы;
- развернуть ПВО;
- подготовить укрепрайоны;
- эвакуировать уязвимые объекты;
- перепроверить командные цепочки.
Наше же государство, судя по последствиям, успело только одно — ничего.
И теперь вся эта политическая челядь, изображающая из себя озабоченных государственников, делает удивленное лицо: ах, война оказалась тяжелой. Тяжелой? Да нет, господа, тяжелой оказалась не только война. Тяжелым оказалось ваше бездействие, оплаченной ценой которого стали тысячи жизней.
НЕРВОЗНОСТЬ ВЛАСТИ КАК СИМПТОМ СТРАХА
Характерна и реакция Никола Пашиняна на обвинения Сейрана Оганяна. Вместо содержательного политического спора общество увидело знакомую картину: раздражение, крик, оскорбительную риторику, сознательный перевод обсуждения из плоскости фактов в плоскость скандала.
Так ведет себя не уверенная в своей правоте власть. Так ведет себя власть, для которой сам предмет разговора представляет угрозу. Когда у власти есть аргументы, она оперирует документами. Когда документов лучше не касаться, в ход идет истерика.
И чем громче становится эта истерика, тем отчетливее проступает главное: власть боится. Потому что именно там заканчивается политическая демагогия и начинается территория уголовной и исторической ответственности.
ГЕНЕРАЛ, КОТОРОМУ ЗАПРЕТИЛИ БЫТЬ ГЕНЕРАЛОМ?
И вот тут на авансцену выходит еще один крайне неприятный для власти сюжет — свидетельства Арама Габриелянова о встречах с Оником Гаспаряном в Арарат Парк Хаятт Москва.
Если верить этим рассказам, картина вырисовывается не просто удручающая, а унизительная для государства. Перед собеседником — не руководитель Генерального штаба воюющей страны, а человек, парализованный страхом перед собственным премьером.
Не вводится в бой армия? — запретили.
Не используются комплексы «Искандер»? — запретили.
Не привлекаются опытные генералы (Хачатуров)? — запретили.
Не налаживается внешняя военная координация? — запретили.
Тогда возникает естественный вопрос: а что, собственно, в те дни делал начальник Генерального штаба? Исполнял функции военного руководителя? Или выполнял роль скорбного стенографиста при политическом самодуре?
Если генерал в момент войны знает, что решения губительны, и продолжает молчать — это беда. Если знает, соглашается и остается на месте — это уже не просто беда. Это диагноз всей системе военного управления.
ПОЧЕМУ МОЛЧИТ ГАСПАРЯН?
Самое поразительное, что все эти заявления Арама Габриелянова так и не были внятно опровергнуты самим Оником Гаспаряном. Не последовало ни жесткого публичного заявления, ни элементарного требования прекратить ложь. Ничего! Просто – генеральское безмолвие.
Но все это лишь усиливает главный вопрос: почему молчит Оник Гаспарян?
Ссылка на государственную тайну в данном случае выглядит неубедительно еще и потому, что за последние годы общество не раз наблюдало выборочные информационные сливы, удобные фрагменты войны, извлекаемые из архивов тогда, когда это требовалось политической конъюнктуре.
Сегодня бессмысленно говорить о недостатке информации. Информации достаточно, чтобы понимать: после войны в Армении была построена не система выяснения истины, а система ее санитарной изоляции.
Закрытые комиссии, засекреченные доклады, кулуарные беседы, обтекаемые формулировки, ссылки на неуместную секретность — все это звенья одной и той же цепи. Цепи, которой правда о войне уже несколько лет стянута по рукам и ногам.
У этой цепи много кузнецов. Но разорвать ее может лишь тот, кто находился внутри системы принятия решений.
Страна имеет право знать: армия проиграла войну в бою или ей не дали воевать так, как она должна была воевать? Это, согласитесь, несколько разные вещи.
И потому сегодня вопрос к Онику Гаспаряну стоит предельно просто: он еще генерал проигравшей, но достойной правды армии — или окончательно превратился в одного из молчаливых архивариусов национального позора?
Потому что после такого поражения молчание — это не осторожность. Это уже форма участия в сокрытии преступлений, которые привели к национальной катастрофе.
