Серж Саргсян в последнее время, похоже, окончательно занялся редактированием одной из самых уязвимых страниц своей политической биографии — «бархатной революции» 2018 года. Третий президент в очередной раз выступил с заявлением в жанре самооправдания, утверждая, что его знаменитую фразу «Никол был прав, а я — ошибался» некие «заклятые друзья» отредактировали, исказили и преподнесли обществу в ложном смысле.

Кто именно эти загадочные «заклятые друзья», Саргсян, разумеется, уточнять не стал. Впрочем, как обычно – не вдается в детали тогда, когда речь заходит о конкретной ответственности, конкретных фигурантах и конкретных решениях. Вместо этого он делает то, чем занимается последовательно уже не первый год: пытается максимально дистанцировать себя от событий 2018-го и внедрить в общественную память новую интерпретацию.

То заявляет, что передал власть не Николу Пашиняну, а Карену Карапетяну, пытаясь перебросить часть ответственности за политический крах на плечи последнего. То теперь убеждает, что в момент отставки на самом деле не говорил того, что много лет слышало все общество. Иными словами, в очередной раз мы имеем дело не с разъяснением, а с ретушью прошлого.

Однако самый примечательный элемент этой информационной операции находится совершенно в другой плоскости. Параллельно с кампанией по самооправданию Саргсяна в медиапространство настойчиво вбрасывается другая, чрезвычайно удобная версия — образ Микаела Минасяна, зятя Сержа Саргсяна, как «всесильного», «все решающего», «теневого управляющего». Обществу подсовывается примитивная, но политически полезная схема: будто бы автором реальных решений, организатором всех внутриэлитных комбинаций, архитектором кулуарных договоренностей, координатором кадровых перестановок и финансовых схем был не Серж Саргсян, а Микаел Минасян, тогда как сам президент изображается фигурой, которой манипулировало собственное окружение и которую порой даже вводили в заблуждение.

Одним словом, выясняется, что Арменией десять лет руководил человек, который ничего не решал.

Ну конечно, вероятно, именно Микаел Минасян в 2014 году уговорил своего тестя с серьезным видом пообещать всей стране, что после конституционной реформы он не будет претендовать на высший государственный пост. И, надо полагать, тот же Микаел Минасян в апреле 2018-го заставил его забыть собственное обещание и полезть в кресло премьер-министра, доведя общественное раздражение до точки взрыва.

Видимо, и в те дни все решал исключительно Микаел Минасян.

Наверное, именно он подсказывал начальнику полиции Владимиру Гаспаряну не трогать Никола Пашиняна, когда тот врывался в Дом радио и демонстративно ломал информационную монополию власти. Наверное, именно он советовал бездействовать, отступать, сдавать позицию за позицией, превращая государственную машину в дезориентированного наблюдателя. А Серж Саргсян, разумеется, все это время просто стоял в стороне и ни на что не влиял.

Этот сарказм не случаен. Потому что именно на подобной нелепости и построен миф о «всесильном Мишике».

Смысл этого мифа — не объяснение прошлого, а деформация политической ответственности Сержа Саргсяна. Одного нужно превратить в абсолютное воплощение зла, чтобы другой на его фоне выглядел почти невинной, ничего не знающей фигурой, ставшей жертвой обстоятельств.

Но здесь есть одна важная деталь, которая разрушает всю конструкцию.

Сам Серж Саргсян, реагируя на известные слова Роберта Кочаряна о том, что его главной ошибкой был выбор «преемника», заявил: «Если для вас это новость, то я все это 20 лет слышал из разных источников, а теперь услышал из первоисточника». Эта фраза, как справедливо отмечает аналитик Акоп Бадалян, невольно раскрывает скобки гораздо шире, чем, возможно, хотелось бы самому Саргсяну.

Это означает, что он не только много лет был осведомлен о позиции Роберта Кочаряна, но и с самого начала понимал: в вопросе передачи власти в 2007–2008 годах второй президент имел совершенно иной расчет, иное видение и, по сути, сценарий, построенный вокруг другого кандидата. Иначе говоря, восхождение Сержа Саргсяна к власти было не результатом спокойственного и беспрепятственного «наследования», а следствием тяжелой внутриэлитной борьбы, в которой он сумел переиграть предпочитаемый Робертом Кочаряном вариант.

И тут возникает вопрос: человек, сумевший выиграть внутри власти системную борьбу такого масштаба, взять под контроль государственную вертикаль, нейтрализовать альтернативные сценарии и окончательно укрепиться на вершине, каким образом мог вдруг превратиться в декоративного президента, над головой которого все решения принимал зять?

Ответ очевиден — никак.

В армянской модели власти самодеятельность такого масштаба была попросту невозможна без абсолютного согласия первого лица. Если Микаел Минасян обладал влиянием, это влияние ему дал Серж Саргсян. Если он участвовал в кадровых, экономических или политических комбинациях, то делал это не за спиной Сержа Саргсяна, а внутри системы, построенной и контролируемой самим Сержем Саргсяном.

Следовательно, сказка о «всесильном Микаеле Минасяне» нужна не ради исторической истины, а ради вполне конкретной политической цели — ухода от ответственности. Она нужна для того, чтобы очистить главного архитектора системы от основной вины и распределить эту вину между удобными второстепенными мишенями.

Причем эта версия рушится не только на уровне политической логики, но даже на уровне самого элементарного человеческого наблюдения.

Если даже на мгновение допустить, что Микаел Минасян вел против Сержа Саргсяна какую-то самостоятельную закулисную игру, это давно должно было оставить след на их личных отношениях. Однако последняя публикация Микаела Минасяна в Facebook — совместная фотография с Сержем Саргсяном и строка из Егише Чаренца — демонстрирует совершенно иную картину: не разрыв, не взаимное недоверие, не молчаливое обвинение, а подчеркнутую теплоту и политическую идентичность.

То есть даже на уровне публичной символики версия о том, что «Микаел Минасян играл отдельно, а Серж Саргсян ничего не знал», не выдерживает никакой критики.

Следовательно, остается лишь один вывод: Сержу Саргсяну сегодня срочно необходимо новое политическое алиби. И имя этого алиби — «всесильный Микаел Минасян».