Ален Гевондян: «Мы просто не осознаём масштаб катастрофы, которая может наступить»
Секрет успеха популизма Пашиняна заключается вовсе не в каких-то исключительных политических дарованиях или стратегическом гении, как это пытаются внушить нам с экранов и трибун, а в куда более прозаичных, хотя оттого не менее действенных вещах — в умении работать с ожиданиями, страхами и, что особенно важно, с готовностью общества принимать желаемое за действительное.
В последние месяцы мы наблюдаем явление, которое при желании можно было бы назвать «возвращением власти к народу». По крайней мере именно так его подают. Прямые эфиры, прогулки, встречи, улыбки, рукопожатия. Картина, на первый взгляд, более чем благостная. Однако при более внимательном рассмотрении эта идиллия начинает распадаться на вполне узнаваемые элементы политической технологии, отнюдь не новой и не уникальной.
Как справедливо замечает политолог Ален Гевондян:
«Это срежиссированный политический PR-процесс».
Собственно, этим многое сказано. И если бы мы имели привычку не только слушать, но и слышать, то, возможно, не пришлось бы вновь и вновь возвращаться к очевидному. Но, увы, привычка эта у нас вырабатывается с трудом.
Между тем очевидно, что популизм, будучи явлением по своей природе паразитирующим на общественных настроениях, не возникает на пустом месте. Он требует определённой среды — среды, в которой вера подменяет знание, эмоция — анализ, а слух — доказательство. И в этом смысле ответственность лежит не только на тех, кто эту технологию применяет, но и на тех, кто позволяет ей работать.
Гевондян формулирует это предельно чётко:
«Популистские лидеры всегда долго остаются у власти, потому что часть общества продолжает жить верой».
Добавим к этому и другую, не менее значимую составляющую — интерес. Всегда находятся те, для кого существующая система оказывается удобной, предсказуемой и, в конечном счёте, выгодной. И потому они не просто принимают её правила, но и становятся её негласными защитниками.
В этих условиях особую роль приобретает другой, куда более жёсткий инструмент — страх. Причём страх не абстрактный, а вполне конкретный, адресный, с чётко обозначенными последствиями.
«Это технология, направленная на запугивание общества».
И действительно, трудно не заметить, как параллельно с риторикой «мира» в общественное сознание настойчиво внедряется мысль о неизбежности войны — но только в том случае, если власть изменится. Таким образом создаётся замкнутый круг: мир возможен лишь при сохранении текущего положения вещей, а любое изменение автоматически ведёт к катастрофе.
«Если я не буду у власти — будет война», — так, по сути, формулируется месседж.
Впрочем, подобные конструкции не новы. Ново лишь то, с какой настойчивостью и последовательностью они применяются.
На этом фоне состояние оппозиции выглядит, мягко говоря, неоднозначно. С одной стороны, нельзя не отметить определённые признаки трезвления — попытки консолидации, осознание необходимости преодоления электоральных барьеров, более взвешенный подход к собственным ресурсам. С другой — сохраняется то самое хроническое заболевание, о котором говорилось не раз: неспособность поставить общенациональную задачу выше частных амбиций.
И здесь вновь возникает вопрос, от ответа на который зависит многое: идёт ли речь о борьбе за власть или о борьбе за государство?
Ибо, как показывает практика, это далеко не одно и то же.
Тем временем за пределами внутренней политической сцены формируются процессы, значение которых трудно переоценить. Речь идёт о возможной эскалации вокруг Иран, включая сценарии наземной операции, последствия которой, по оценке Гевондяна, могут оказаться катастрофическими не только для непосредственных участников, но и для всего региона.
И здесь особенно уместно вспомнить его предупреждение:
«Мы просто не осознаём масштаб катастрофы, которая может наступить».
Действительно, трудно переоценить риски, связанные с подобным развитием событий. Массовые перемещения населения, разрушение инфраструктуры, гуманитарный кризис — всё это перестаёт быть абстракцией и приобретает вполне конкретные очертания. И в этих условиях иллюзия того, что внутренние политические процессы могут развиваться в изоляции от внешних факторов, выглядит, по меньшей мере, наивной.
Более того, в ситуации серьёзной региональной эскалации неизбежно возникает соблазн — а иногда и необходимость — введения чрезвычайных режимов, при которых привычные политические механизмы, включая выборы, могут быть либо отложены, либо трансформированы до неузнаваемости. И тогда все сегодняшние споры, обвинения и расчёты утратят смысл, уступив место куда более жёсткой реальности.
В конечном счёте мы вновь приходим к простой, хотя и неприятной мысли: малые государства в эпоху глобальных потрясений оказываются особенно уязвимыми. Их устойчивость определяется не только внутренним состоянием, но и способностью адекватно оценивать внешние риски и реагировать на них.
А это, в свою очередь, требует того самого качества, которого нам зачастую не хватает, — способности слышать. Слышать — и делать выводы.Ибо в противном случае нам снова всё скажут открытым текстом. А мы, как это уже не раз бывало, вновь предпочтём сделать вид, что не поняли.
Интервью с Аленом Гевондяном доступно в видеоматериале:
