Армения на краю истории: быть или не быть — выбор нации между достоинством и смирением
Было бы ошибкой считать, что сегодняшнее состояние Армении — результат внезапной катастрофы или трагического стечения обстоятельств, обрушившихся на страну помимо человеческой воли. История государств почти никогда не движется вслепую. Чаще она подчиняется тщательно выстроенной логике — логике решений, расчётов и заранее распределённых ролей, которые лишь задним числом начинают казаться хаосом.
Именно с конституционной реформы, инициированной и проведённой при Сержe Саргсяне, была заложена та схема, последствия которой страна переживает до сих пор. Переход к парламентской форме правления подавался как шаг к демократизации, как отказ от авторитарной власти и движение в сторону институтов. Однако за внешней рациональностью скрывалась иная логика — логика контролируемого транзита власти, при котором реальное влияние не исчезает, а лишь меняет форму. Реформа изменила не только текст Конституции, но и саму архитектуру политической ответственности. Она размывала прямую связь между волей избирателя и центром принятия решений, создавая пространство для манёвра, в котором лидер мог сохранять определяющее влияние, не неся прежней персональной ответственности.
Формальным триггером «бархатной революции» стало нарушение Сержем Саргсяном собственного обещания не претендовать на власть после окончания президентского срока. Это обещание воспринималось обществом как негласный договор — последний жест доверия между властью и народом. Его нарушение стало символом окончательного разрыва: не просто политической ошибки, а морального перелома, после которого прежняя система утратила право на продолжение.
«Бархатная революция» воодушевила народ не потому, что предлагала чёткий проект будущего, а потому, что давала ощущение возвращённого достоинства. Казалось, что страна наконец выходит из застоя, что власть и народ вновь совпали в одном дыхании. Но именно в этот момент надежда оказалась особенно уязвимой: она не была подкреплена ни институциональной реформой, ни пересмотром стратегических основ безопасности и внешней политики.
Никол Пашинян, оказавшись в кресле власти на волне доверия, имел перед собой выбор: использовать революционный импульс для укрепления государства, восстановления безопасности и дипломатических позиций, или же следовать логике конфронтации, испытывая пределы усталости и доверия общества. История показывает, что выбран был второй путь.
Провокация войны была преднамеренной и началась с самого начала его публичной политики. Знаковым стало выступление Пашиняна в Степанакерте, где он заявил: «Арцах — это Армения и точка». Эта фраза, звучавшая как декларация непримиримости, свела на нет многолетние дипломатические усилия, направленные на защиту права Арцаха на самоопределение. Фактически, Пашинян впервые от лица государства объявил Армению стороной конфликта, оккупировавшей «международно признанную» территорию Азербайджана, и тем самым сделал неизбежным вооружённое противостояние. Материалы, публиковавшиеся ранее Общественным Трибуналом, подробно фиксировали последовательность шагов, которые сознательно вели страну к поражению.
Для общества поражение стало не только военным, но и нравственным сломом. Национальное воодушевление, ещё недавно казавшееся живым и подлинным, сменилось шоком и внутренней пустотой. Язык политики обеднел: сложные процессы начали объяснять упрощёнными формулами, ответственность — размывать, а поражение — оформлять как неизбежность, лишённую конкретных авторов. Дополнительный удар нанесло поведение части оппозиционных сил, которые в критический момент не сумели — или не захотели — стать альтернативой. Вместо консолидации они принесли в общество раскол, конкуренцию амбиций и дробление протеста, окончательно лишив значительную часть граждан веры в возможность выхода и погрузив общество в состояние тихой апатии.
А сегодня Пашинян говорит о мире с Азербайджаном, которого на самом деле не существует. Разве возможен мир со страной, лидер которой открыто озвучивает свои претензии к Армении, называя даже нашу столицу Ереван «древним» азербайджанским городом Иревань, а озеро Севан – Гейча, требуя изменений в Конституции Армении и «возвращения» 300 тысяч азербайджанцев? Разве возможен мир с теми, кто ежедневно культивирует армянофобию как государственную политику, кто систематически уничтожает культурно-исторические памятники, пытаясь стереть следы присутствия армян в Арцахе и нивелировать их исторические права на этот регион?
Говорят, что мир — это благо. И, быть может, нет на свете человека, пережившего войну, кто стал бы с этим спорить. Но бывает и так, что под словом «мир» начинают понимать не состояние безопасности и достоинства, а всего лишь отсутствие выстрелов, затянувшуюся паузу между утратами, в которой тишина звучит тревожнее канонады.
Сегодняшняя политика Армении в отношениях с Азербайджаном говорит именно этим языком — языком усталости, а не уверенности; языком отказа от борьбы, а не обретённого равновесия. Никол Пашинян называет свой курс мирным. Он говорит о закрытой странице истории, о необходимости смотреть вперёд, о цене, которую общество должно заплатить, чтобы больше никогда не хоронить своих сыновей. И в этих словах есть своя правда — горькая, человеческая, выстраданная. Но есть и то, о чём в них умалчивают.
Мир, к которому нас ведут, оказался странным: в нём нет ощущения защищённости. Он не дал ответа на главный вопрос — что будет завтра, если сосед вновь решит говорить языком силы. Он не принёс ясности, не закрепил границ, не создал механизмов, способных удержать равновесие, когда политическая конъюнктура изменится. Он существует больше в заявлениях и документах, чем в реальной жизни людей, живущих у границы и знающих цену каждому выстрелу.
Самым болезненным в этом процессе стало не поражение как таковое — история знает немало трагических страниц, и народы выживали после куда более страшных ударов. Самым болезненным стало ощущение, что поражение было признано как окончательная норма, а не как временное состояние, требующее переосмысления и внутренней собраннности. Что от утраты не пытаются оттолкнуться, а аккуратно вписывают её в новую политическую реальность, называя это зрелостью и прагматизмом.
В этой новой риторике властей Армении исчез Арцах. Он исчез не только с дипломатических переговоров, но и из самой логики государственной речи. Его судьба больше не является предметом переговоров, не формулируется как проблема, требующая решения. Люди, покинувшие свои дома, будто бы стали неудобным напоминанием о цене, которую предпочли не проговаривать вслух. Государство словно отвернулось от собственной тени, надеясь, что она исчезнет сама. И вместе с этим исчезает часть национальной памяти: традиционные ценности, которые веками служили опорой духа народа, подвергаются тихой эрозии, а героические и трагические страницы истории начинают искажаться, превращаясь в удобные для политической риторики конструкции.
Одновременно прекращается активная борьба за признание Геноцида армян в Османской империи, не только как исторического факта, но и как морального требования, закрепляющего право на память и справедливость. Власть, демонстративно уходя от этой темы, словно выбирает язык дипломатического компромисса ценой забвения, превращая историческое знание в абстрактный символ, лишённый силы и обязательства. Так теряется не только территориальная субъектность, но и нравственная, духовная основа нации, без которой любой «мир» оборачивается лишь тишиной после шторма, а не подлинной безопасностью и достоинством.
Говорят, что политика — это искусство возможного. Но когда возможным признаётся только уступка, а невозможным — защита, возникает сомнение: не подменили ли искусство волей к самоустранению. Ведь дипломатия без опоры на силу — даже не военную, а институциональную, моральную, стратегическую — превращается в просьбу о снисхождении. А просьбы редко уважают.
Особенно тревожит разрыв между властью и обществом. Пашинян говорит о рациональности, о холодном расчёте, о необходимости принимать тяжёлые решения. Общество же живёт в логике утраты, памяти, боли и страха повторения. Этот разрыв не преодолевается, не проговаривается, не лечится. Его просто игнорируют, как будто молчание способно заменить согласие.
Люди устали. Они действительно устали от войны, от тревоги, от бесконечного ожидания плохих новостей. Но усталость — плохой фундамент для долгосрочного мира. На усталости строят не будущее, а временное смирение. И именно это смирение сегодня пытаются выдать за национальный консенсус.
И потому главный вопрос, который остаётся без ответа, звучит просто и страшно: это мир, который мы выбрали — или мир, на который нас приучили (или заставили) согласиться?
Летом 2026 года, подходя к избирательному участку, каждый армянин будет выбирать не только между кандидатами и партиями, но и между национальным достоинством и смирением. Этот выбор спрашивает напрямую: готов ли народ вернуть себе память, ценности и силу, или согласен мириться с усталостью и иллюзиями о мире.
Реальность сегодняшнего дня ставит перед армянским народом вопрос, острый и неотвратимый, как у Шекспира: быть или не быть? Как в смысле простого выживания, так и в глубоком, нравственном и историческом измерении. Быть — значит вернуть себе национальное достоинство, память и ценности, утраченные или подменённые за годы уступок и иллюзий о несбыточном мире. Быть — значит сохранять силу духа, отстаивать права и историческую справедливость, не позволяя чужой воле определять судьбу страны. Не быть — значит согласиться на смирение с капитуляцией. И именно на этом рубеже сегодня стоит армянский народ, каждый гражданин которого, подходя к выборам и принимая решения, должен осознать всю ответственность своего выбора.
