Материалы письма Эдуарда Григоряна, интервью с его отцом и показания главного редактора газеты «Иравунк» Айка Бабуханяна  складываются в откровенный и насыщенный деталями массив свидетельств, который вступает в прямое противоречие с доминирующим публичным нарративом о «заказном преступлении» и «политических организаторах».

Картина становится по-настоящему объёмной лишь тогда, когда к ней добавляются показания очевидцев, находившихся непосредственно в зале Национального собрания в момент трагедии.

Одним из таких свидетелей является Айк Бабуханян — человек, который не только пережил события 27 октября изнутри, но и оказался вовлечён в процесс переговоров между вооружённой группой и властями. Его свидетельства принципиально важны, поскольку фиксируют динамику происходящего в первые часы после расстрелов — до того, как трагедия была обложена политическими интерпретациями и пропагандистскими штампами.

По его словам, нападение произошло внезапно, в ходе обычного парламентского диалога «вопрос–ответ». Группа уже известных в политической среде молодых людей ворвалась в зал и практически сразу открыла огонь в направлении премьер-министра Вазгена Саргсяна. Депутаты легли на пол, стрельба продолжалась, звучали крики, в том числе политического характера. Однако уже после первой волны выстрелов произошло то, что плохо укладывается в логику классического террористического акта: вооружённые разрешили присутствующим подняться и занять места.

Затем последовала вторая серия стрельбы — более интенсивная, сопровождавшаяся звуком, похожим на взрыв гранаты. И лишь после этого активная фаза насилия прекратилась. Именно после неё, по свидетельству Бабуханяна, Наири Унанян, как руководитель группы, выступил с политическим заявлением, подробно излагая мотивы своих действий и утверждая, что он «спас нацию». Он подчёркивал, что не имеет намерений причинять вред депутатам и министрам, и что акция носила сугубо политический характер.

Этот момент напрямую перекликается с показаниями Эдуарда Григоряна — человека, оказавшегося в зале уже после расстрелов. В рамках правовой оценки содеянного и установления степени ответственности Григорян подчёркивает принципиальную разницу между непосредственными исполнителями убийств и другими участниками группы Наири Унаняна, которые в момент преступления отсутствовали в зале заседаний Национального Собрания. Его действия, подтверждённые рядом потерпевших, были направлены на предотвращение новой стрельбы и стабилизацию ситуации, а не на участие в преступлении. Тем не менее судебная система пошла по инерционному пути — коллективной ответственности, где индивидуальные роли были сознательно размыты. Вот что пишет Эдик Григорян:

«В материалах уголовного дела «27 октября» зафиксировано, что 27 октября 1999 года Наири и Карен Унаняны, а также их дядя Врам Галстян вошли в зал Национального собрания. В результате выстрелов Наири и Карена Унанянов были убиты Вазген Саргсян, Карен Демирчян и ещё пять человек. Я и Дереник Беджанян вошли в зал уже после происшедшего, то есть после убийств. Нашими действиями мы сделали всё возможное, чтобы стрельба не повторилась. И на следствии, и в суде многие потерпевшие давали показания о том, что, если бы мы не появились в зале, последствия могли быть куда более трагичными».

Именно это размывание ролей и позволило следствию и суду превратить сложную, многослойную картину происходящего в упрощённую схему «группового убийства», в которую затем механически вписывались все оказавшиеся в зале, независимо от реальных действий.

Свидетельство Бабуханяна усиливает этот вывод. Он описывает, как после прекращения стрельбы начались обсуждения оказания помощи раненым, как постепенно возникла необходимость переговоров и как сам Унанян, узнав его по совместной политической деятельности времён Карабахского движения 1988–1989 годов, подтвердил отсутствие намерений причинять вред находившимся в зале. Более того, Унанян призывал депутатов обратиться к народу за поддержкой, рассчитывая на общественный отклик и легитимацию своих действий.

Параллельно возникала реальная угроза штурма зала силами безопасности. Осознавая, что силовой сценарий приведёт к массовым жертвам, Унанян предложил направить переговорщиков к военным с предупреждением о смертельной опасности штурма. Этот эпизод принципиален: он демонстрирует не поведение «безумного наёмника», а человека, убеждённого в собственной политической миссии и стремящегося контролировать развитие кризиса.

На этом фоне роль следственных органов выглядит особенно показательной — и во многом определяющей. По утверждениям Эдуарда Григоряна и его отца, расследование с самого начала сопровождалось системным давлением, насилием и попытками выбить строго заданные показания с заранее обозначенными фамилиями и чётким политическим вектором. Ключевую роль в этом процессе, по их словам, играл военный прокурор Гагик Джангирян — человек, близкий к семье Вазгена Саргсяна и специально назначенный руководить следствием. Речь шла не о поиске истины и реконструкции реальной картины событий, а о целенаправленном конструировании версии, в которой ответственность за трагедию должна была быть возложена на Роберта Кочаряна.

Свидетельства Айка Бабуханяна добавляют к этому ещё один тревожный и принципиально важный штрих. По его словам, в ходе второй серии стрельбы у многих присутствующих сложилось ощущение, что огонь вёлся сразу с нескольких направлений. Сам Унанян утверждал, что имела место перестрелка: он указывал на следы пуль на электронном табло и скамьях, заявлял о стрельбе из журналистских лож. Примечательно, что в ложах действительно были обнаружены пустые гильзы, а ряд депутатов подтверждал, что слышал выстрелы, доносившиеся не из одной точки зала.

По настоянию Унаняна в зал заседаний была допущена следственная группа криминалистов, которая зафиксировала следы стрельбы. Уже сам этот факт плохо укладывается в логику «заказного террористического акта», где исполнители, как правило, стремятся уничтожить улики, а не документировать их. Напротив, он указывает на стремление зафиксировать обстоятельства происходящего, а не замести следы. В этом контексте принципиально важно и другое обстоятельство: Роберт Кочарян, будучи действующим президентом, не отдал приказ штурмовать здание Национального Собрания. Такой приказ — в условиях хаоса, стрельбы и шока — мог бы быть легко оправдан «необходимостью восстановления порядка», но фактически привёл бы к уничтожению улик, гибели всех находившихся внутри и окончательному обрыву любых нитей к установлению реальной картины произошедшего. Отсутствие такого решения прямо противоречит логике версии о попытке «замести следы» или скрыть некое «заказное» участие власти.

Тем не менее впоследствии именно этот пласт фактов оказался фактически вытеснен — как из публичного обсуждения, так и из судебного нарратива, сформированного следствием под руководством Джангиряна.

Принципиально важно подчеркнуть: утверждения о фабрикации удобной версии не исходят от политических союзников Роберта Кочаряна. Напротив, Эдуард Григорян открыто заявляет о своей ненависти к системе, приговорившей его к пожизненному заключению, и о возложении личной ответственности на президента за вынесенный приговор. Тем не менее именно он категорически отвергает версию о «заказе сверху», называя её инструментом давления, шантажа и принуждения к нужным показаниям.

В одном из своих интервью газете «Аравот» Айк Бабуханян заявил, что он не был подозреваемым в деле 27 октября, а находился сначала в роли свидетеля, а затем потерпевшего. Бабуханян подчёркивает, что ошибки в произошедшем, по его мнению, следует искать не только в действиях группы Унаняна, но и в действиях системы и самого Роберта Кочаряна. В частности, он выделяет передачу всего расследования Гагику Джангиряну, что, по его словам, превратило процесс в инструмент давления и угроз, а не поиска истины. Бабуханян прямо утверждает, что частично именно это стало причиной того, что дело 27 октября не было раскрыто полноценно, и что ответственность за провал следствия несут не только отдельные участники группы, но и руководители следственных органов. Он также считает ошибкой действия Роберта Кочаряна 28 октября 1999 года, когда тот объявил о намерении подать в отставку, рассматривая это как проявление слабости.

Свидетельства родителей Эдуарда Григоряна добавляют ещё одно измерение — социальную цену происходящего. Увольнения, конфискация имущества, давление на семью, попытки запугивания — всё это говорит о том, что репрессивная логика вышла далеко за рамки уголовного дела. Она превратила правосудие в инструмент коллективного наказания.

Именно в такой атмосфере и сформировался миф о «заговоре», удобный для политической мобилизации, но разрушительный для государства. Поколение, не помнящее 1990-х, получило готовую интерпретацию: трагедия как результат «предательства», а не как следствие радикализации, общественного кризиса и персональной одержимости Наири Унаняна.

В результате возникает парадоксальная, но показательная ситуация: люди, оказавшиеся среди наиболее пострадавших от тогдашней власти и следственного механизма, одновременно отрицают её причастность к организации теракта. Этот факт резко подрывает убедительность конспирологических версий, десятилетиями тиражируемых в публичном пространстве, и вновь возвращает вопрос к роли следствия — и конкретных его руководителей — в формировании официальной версии трагедии.

Сформированный следствием Гагика Джангиряна и закреплённый пропагандой сторонников Левона Тер-Петросяна в публичном пространстве нарратив на протяжении лет целенаправленно воздействовал на общественное сознание, становясь инструментом политической мобилизации и радикализации. Именно на этой почве впоследствии формировались антиправительственные настроения и уличные столкновения, кульминацией которых стали трагические события 1 марта 2008 года после президентских выборов, приведшие к человеческим жертвам.

Интервью с отцом Эдуарда Григоряна и показания очевидцев формируют схожий образ Наири Унаняна. Он не предстаёт как «холодный исполнитель чужой воли». Напротив, это человек, одержимый идеей личной миссии, убеждённый, что действует ради спасения страны. Характеристика «патриот высшей степени», какой бы спорной она ни была с точки зрения морали и нравственности, аналитически указывает на идеологическую, а не корыстную мотивацию.

Этот образ подтверждается и поведением Унаняна после стрельбы: его хладнокровием, акцентом на политических целях, готовностью к переговорам, требованиями зафиксировать следы стрельбы и обеспечить «непредвзятое расследование». Всё это плохо сочетается с образом наёмника или инструмента внешнего заговора.

Наконец, принципиально важно зафиксировать ещё одно обстоятельство, прямо озвученное отцом Эдика Григоряна во время интервью газете «Жоговурд». По его словам, Наири Унанян неоднократно утверждал, что решающим мотивом его действий было убеждение: действующая власть уже приняла решение о передаче Мегринского коридора под контроль Азербайджана, а убийство Вазгена Саргсяна рассматривалось им как крайняя попытка сорвать этот сценарий. В интерпретации Унаняна, если группа не войдёт в парламент, Мегри будет сдан, а Армения фактически превратится в геополитический анклав.

Эти слова важны не как оправдание — они важны как ключ к пониманию логики радикализации. Унанян действовал не как наёмник и не как исполнитель внешнего приказа, а как человек, находившийся внутри дискурса конца 1990-х годов, где тема Мегри была не абстрактной теорией, а предметом реальных политических переговоров и утечек. Именно здесь свидетельства семьи Григоряна напрямую перекликаются с тем, что мы подробно анализировали в предыдущих материалах о так называемом плане Гобла — концепции территориального «размена», обсуждавшейся на международных площадках и воспринимавшейся внутри армянского общества как экзистенциальная угроза государственности.