Как началась катастрофа в Армении: от романтики независимости к системной уязвимости — Часть 2. ПЛАН ГОБЛА: ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ КАПКАН, ОТКРЫТЫЙ В 1997 ГОДУ (Продолжение)

Как началась катастрофа в Армении: от романтики независимости к системной уязвимости — Часть 2 (Продолжение)

ПЛАН ГОБЛА: ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ КАПКАН, ОТКРЫТЫЙ В 1997 ГОДУ

МОСКВА, ВАШИНГТОН И МЕГРИ: ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ РАЗЛОМ, КОТОРЫЙ РАСКОЛОЛ АРМЕНИЮ

ПОЛ ГОБЛ И «ПЛАН ГОБЛА»: ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИДЕИ

Пол Гобл — американский дипломат и аналитик, в 1990-е годы работавший в структурах Госдепартамента США и тесно связанный с кавказским направлением. Именно ему приписывается формулировка так называемого «плана Гобла», впервые обсуждавшегося в экспертно-дипломатических кругах в середине 1990-х.

Суть плана сводилась к следующей логике:

Армения получает контроль над Нагорным Карабахом и Лачинским коридором;
Азербайджан получает коридор через Мегри для прямой связи с Нахичеванью;
региональная карта «упрощается» ради долгосрочной стабильности и транзитной логистики.

Важно подчеркнуть: сам Гобл в дальнейшем утверждал, что это был лишь аналитический сценарий, а не официальный проект. Однако в реальной дипломатической практике конца 1990-х эта схема начала восприниматься как рабочая модель, обсуждаемая в различных вариациях — от переговоров в Минской группе до закрытых консультаций США с региональными игроками.

МОСКВА: СОМНЕНИЕ, ПЕРЕРАСТАЮЩЕЕ В ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Публично Россия почти не комментировала обсуждения вокруг Мегри. Однако российская экспертная и дипломатическая среда конца 1990-х воспринимала саму идею коридора через юг Армении как стратегически опасную.

Оценивая логику коридорных проектов конца 1990-х, российский политолог Сергей Маркедонов впоследствии неоднократно подчёркивал, что для Москвы проблема Мегри никогда не сводилась к армяно-азербайджанскому спору как таковому. Речь шла о сохранении связности южного фланга постсоветского пространства и недопущении формирования транзитной архитектуры без участия России.

В своих аналитических работах Маркедонов указывал, что территориальные обмены, предлагаемые в рамках «плана Гобла», подрывали сам принцип статус-кво, на котором держалась относительная стабильность региона после прекращения активных боевых действий. По его оценке, подобные решения создавали прецедент, при котором география начинала подчиняться внешним логистическим интересам, а не безопасности государств региона.

Маркедонов также обращал внимание на то, что для Армении потеря полноценного выхода к Ирану означала бы не просто сокращение внешнеполитического манёвра, а структурную зависимость от воли транзитных держав. В этом смысле опасения Москвы конца 1990-х он рассматривал как рациональные и стратегически обоснованные, а не как проявление имперской инерции.

Российские аналитики того времени в своих публикациях указывали:

Иран воспримет коридор как прямую угрозу своим северным коммуникациям — и отреагирует максимально жёстко.
Россия потеряет контроль над южным транзитом, который тогда ещё был жизненно важен в стратегическом планировании.
США получат возможность полностью замкнуть южный обходной коридор, исключающий и Россию, и Иран.

В 1990-х годах Институт стран СНГ, ИМЭМО РАН и Академия геополитических проблем публиковали записки, которые сегодня звучат почти пророчески. Например, в «Аналитическом бюллетене ИМЭМО» (выпуск №7, 1998) говорилось:

«Передача Мегри создаёт коридор, который разрывает российское присутствие на Кавказе и открывает путь американскому контролю над Южной дугой».

В 1998 году журнал «Проблемы постсоветского пространства» опубликовал статью с диагнозом, который тогда казался преувеличением:

«Мегринский коридор: начало конца армянской безопасности?».

Москва не просто сомневалась — она предупреждала. Российские донесения, меморандумы и экспертные статьи 1990-х годов формировали единый вывод: любой проект, предусматривающий коридор через Мегри, неизбежно разрушит баланс сил в регионе. В российских аналитических публикациях конца 1990-х годов подчёркивалось, что обмен Лачина на Мегри не является симметричным. Южная Армения рассматривалась как стратегический узел, утрата которого автоматически ослабляет не только Армению, но и позиции России на всём южном направлении.

Сегодня, в 2025-м, когда США и Армения запускают проект TRIPP — почти зеркально повторяющий логику того же коридора — становится очевидно: предостережения российских дипломатов и экспертов в 1990-х годах не были драмой. Это был ранний, но точный прогноз геополитической схемы, к которой Армению подводили четверть века, который пророчески описал формирующуюся стратегию США в регионе. Просто тогда это называли «планом Гобла», а сегодня — инфраструктурным альянсом. Драматичность была не в статьях журналов и не в прогнозах. Драматичность — в самой истории, которая шла по кругу, пока мы делали вид, что её не слышим.

ВАШИНГТОН: ЧУЖАЯ ИГРА, В КОТОРУЮ ПОПАЛА АРМЕНИЯ

В конце 1990‑х Вашингтон смотрел на Южный Кавказ не глазами дипломата, а глазами архитектора, создающего новый стратегический контур. Армения была не центром, а узлом — точкой пересечения маршрутов, где решалась логистика будущего. США рассматривали Южный Кавказ прежде всего через призму энергетики и транзита. Это прямо следует из аналитических работ американских think tank’ов того периода и мемуаров высокопоставленных дипломатов.

В аналитических центрах США середины 1990-х формировалась та часть внешнеполитической логики, которая редко попадала в публичные заявления, но определяла практические решения. Одним из ключевых узлов такого мышления была RAND Corporation — институция, выполнявшая функцию интеллектуального посредника между академическим анализом и стратегическим планированием. Именно там вырабатывались концептуальные рамки, в которых отдельные регионы рассматривались не как совокупность суверенных государств, а как элементы более широкой геополитической архитектуры.

В этом контексте показателен доклад RAND 1996 года Regional Balances and the Strategic Future of the Caucasus. Документ был выдержан в характерном для подобных исследований технократическом стиле, однако его содержательные выводы имели далеко идущие последствия. Авторы прямо указывали, что долгосрочный контроль над южным направлением маршрута «Каспий — Турция — Средиземноморье» невозможен без создания инфраструктурной альтернативы российскому транзитному коридору через Закавказье. Тем самым вопрос транспортных и энергетических маршрутов выводился из плоскости экономической целесообразности и помещался в рамки стратегического соперничества, где территориальные и политические параметры региона рассматривались как переменные, подлежащие корректировке.

Так, за три года до политического кризиса в Ереване, судьба Мегри уже обсуждалась в кабинетах, где не было армян, но решалась армянская геополитика.

В серии докладов Центра стратегических и международных исследований (CSIS) регион описывался, прежде всего, как элемент евразийской логистической архитектуры, в которой политические границы подлежат адаптации под задачи транзита. Отдельно подчёркивалось, что реализация крупных транспортных и энергетических проектов невозможна без открытия армяно-турецкой границы и формирования прямого маршрута через юг Армении, связывающего Каспий с Турцией.

Из этой логики следовал негласный, но жёсткий вывод: Армения рассматривалась не как самостоятельный субъект, а как необходимое звено инфраструктурной цепи. Её участие в проекте предполагалось по умолчанию, а отказ — как фактор, делающий страну маргинальной для формирующейся региональной архитектуры.

Аналитики Carnegie Endowment в тот же период формулировали эту позицию ещё прямолинейнее. В их публикациях указывалось, что включение Армении в новую региональную конфигурацию возможно лишь ценой серьёзных территориальных и политических уступок, которые неизбежно вызовут острый внутренний кризис. Иначе говоря, интеграция рассматривалась как процесс, заведомо сопряжённый с внутренней дестабилизацией — но эта цена считалась допустимой в рамках более широких стратегических целей.

Именно в этом контексте и оформился то, что позже получит название «плана Гобла»: идея увязать урегулирование карабахского конфликта с территориальным обменом и созданием коридоров, необходимых для транзитной сборки региона. Конфликт рассматривался не как проблема безопасности или самоопределения, а как техническое препятствие на пути инфраструктурного проекта.

Весной 1998 года эта логика вышла за рамки экспертных докладов и стала предметом публичного обсуждения в ведущих международных изданиях. В аналитических статьях Foreign Affairs подчёркивалось, что коридор через юг Армении способен радикально изменить стратегическую конфигурацию Евразии, обеспечив прямое сообщение между Каспийским регионом, Турцией и европейскими рынками. При этом прямо указывалось, что без разрешения армяно-азербайджанского конфликта такой маршрут невозможен, а значит, само урегулирование должно быть выстроено вокруг задачи создания коридоров.

Журналист Том де Ваал, освещавший карабахские переговоры в конце 1990-х, отмечал, что идея Мегри вызывала резкую реакцию именно потому, что:

«Для армян она означала не компромисс, а изменение самой географии государства» (T. de Waal, публикации конца 1990-х в западной прессе и позднее — Black Garden).

Таким образом, к концу 1990-х годов в западной аналитической среде сложилась устойчивая формула: конфликт — это не цель переговоров, а инструмент, а территориальные уступки — не компромисс, а технологическое условие завершения логистической конструкции. Именно эта формула и легла в основу политического давления, с которым Армения столкнулась в 1997–1998 годах. Документы RAND, CSIS и Carnegie показывают, что «план Гобла» был не «идеей дипломата», а частью формулы: Энергетика + транзит + контроль = перемена границ.

Такой вывод подтверждает анализ эксперта Вигена Акопяна на страницах EADaily, где он обращает внимание на деталь, которая долгое время оставалась на периферии публичного обсуждения, но принципиально меняет оптику анализа кризиса конца 1990-х. В своей публикации он фиксирует признание первого президента Армении Левона Тер-Петросяна о том, что так называемая «базовая формула» урегулирования карабахского конфликта, принятая на Лиссабонском саммите ОБСЕ в декабре 1996 года, была пролоббирована не дипломатами в классическом смысле, а американскими нефтяными интересами, прежде всего связанными с Техасом

Это признание важно не как элемент политической полемики постфактум, а как ключ к пониманию всей последующей логики давления на Армению. По словам Тер-Петросяна, именно в 1996–1997 годах, после формирования международного нефтяного консорциума в Азербайджане с участием американских и британских компаний, риторика Баку и тональность западного посредничества резко изменились. Лиссабон стал моментом перелома: стандартный, ранее многократно согласовывавшийся документ ОБСЕ был в буквальном смысле за ночь заменён на новую формулу, согласованную со всеми участниками, кроме Армении.

Тем самым Лиссабонский саммит зафиксировал не просто дипломатическую неудачу Еревана, а институциональный сдвиг: Нагорный Карабах фактически начал выпадать из переговорного формата как самостоятельный субъект, а сам конфликт стал рассматриваться через призму инфраструктурных и энергетических интересов.

Именно здесь Лиссабон напрямую смыкается с тем, что получило название «план Гобла».

ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ СТРОУБА ТЭЛБОТТА

Ключевым политическим куратором этого направления в администрации США был заместитель госсекретаря Строуб Тэлботт. Именно он курировал постсоветское пространство и энергетическую дипломатию в период 1994–2001 годов. В своих мемуарах Тэлботт откровенно писал:

«Транспортные и энергетические маршруты Каспийского региона были не менее важны, чем вопросы границ. Иногда именно они определяли рамки возможных политических решений»(Strobe Talbott, The Russia Hand, 2002).

В другом месте он прямо указывал, что Южный Кавказ следует рассматривать как единое стратегическое пространство, а не как совокупность суверенных государств — формулировка, крайне показательная для понимания отношения к Армении как к «элементу схемы», а не субъекту.

Именно в этот период дипломатическая активность Тэлботта вокруг Армении, Азербайджана и Турции резко усилилась, а тема «гибкости» Еревана всё чаще звучала в неформальных переговорах.

Таким образом, в конце 1990-х Армения оказалась втянута в чужую игру — игру, где дипломатия была лишь маской инфраструктурной стратегии. Запад видел в Армении не союзника, не партнёра, не государство в поиске безопасности, а географический участок, который нужно встроить в проект, превышающий масштабы армянской государственности.

И когда Левон Тер-Петросян подписал бы «план Гобла», его бы приветствовали не потому, что он решал конфликт, а потому что он закрывал логистический пазл. Именно поэтому Вашингтон так поддерживал одну линию — линию уступок, потому что только уступки открывали ворота в большой геополитический тоннель.

ВНУТРИАРМЯНСКИЙ РАСКОЛ: 1997–1998

Именно здесь геополитическая логика столкнулась с внутренней реальностью. В Армении 1997–1998 годов предложение о «болезненных, но необходимых уступках» вызвало резкий элитный и общественный раскол.

Журналистские обзоры того времени фиксировали, что идея возможных территориальных уступок вызывала резкое неприятие значительной части политического класса, включая ветеранов войны и представителей силовых структур:

«Предложения, связанные с югом Армении, воспринимались не как дипломатия, а как угроза самой конструкции государства» (обзор армянской прессы конца 1990-х, Azatutyun / RFE/RL)

Парламент, военное руководство, значительная часть экспертного сообщества и общественного мнения воспринимали идею Мегри как пересечение красной линии. Протест был не столько эмоциональным, сколько стратегическим: уступки рассматривались как асимметричные и необратимые.

Кризис завершился отставкой Левона Тер-Петросяна — первым в постсоветской истории Армении случаем, когда президент ушёл не под внешним давлением, а в результате внутреннего стратегического конфликта.

КАК ПРОШЛОЕ ПРЕДУПРЕЖДАЛО О БУДУЩЕЙ КАТАСТРОФЕ

Армянская политическая история уже сталкивалась с ситуацией, когда судьба государства решалась не столько на поле боя, сколько в логике внешних договорённостей и «реалистичных компромиссов».

Премьер-министр Первой Республики Александр Хатисян в своих мемуарах прямо признавал, что Армения оказалась втянутой в систему решений, где её субъектность была минимальной, а выбор — иллюзорным.

Хатисян писал, что армянская дипломатия 1919–1920 годов вынуждена была «маневрировать между великими державами, не имея ни достаточной силы, ни реальных гарантий», а уступки, преподносимые как временные, на практике становились необратимыми. Он подчёркивал, что каждое «малое» территориальное или политическое отступление под внешним давлением ускоряло общий крах государственности.

Столкновения вокруг стратегических решений, которые переживала Армения в конце 1990-х годов, отчасти воспроизводят структуру кризисов, характерных для Первой Республики Армения (1918–1920). Именно в эти первые годы независимости, в условиях краха Российской империи и глубокой геополитической турбулентности, армянская государственность оказалась втянутой в игру великих держав, где её самостоятельность и способность влиять на собственную судьбу оказывались серьёзно ограниченными.

Первая Республика Армения провозгласила независимость 28 мая 1918 года после распада Закавказской Демократической Федерации и в короткий срок оказалась окружённой войнами и напряжёнными внешнеполитическими вызовами. Внешнеполитическая ситуация того периода была чрезвычайно сложной: Республика пыталась установить дипломатические отношения и добиться признания со стороны стран Антанты, США, соседних государств, но часто сталкивалась с противоречивыми интересами великих держав, которые не были готовы обеспечить устойчивую защиту её суверенитета — даже после подписания международных соглашений, таких как Севрский договор, признававший юридическое право армянского народа на объединённую Армению, включая Западную Армению (анализ внешней политики Республики Армения 1918–1920 годов).

Исторические исследования подчёркивают, что правительство Армении оказалоcь в ситуации, когда независимость и территориальные притязания зависели от реакции великих держав и их готовности реализовать свои обещания на практике — что часто не соответствовало ожиданиям армянской элиты. Попытки дипломатического признания и участия в Парижской мирной конференции 1919 г. были затруднены статусом Армении и ограниченным международным вниманием к её вопросам, несмотря на активное участие делегаций и стремление к безопасности через внешние гарантии.

Внешнеполитическая стратегия Первой Республики также включала усилия по созданию устойчивых союзов и установлению дипломатических связей с рядом государств, включая Германия, Австро-Венгрию, Грузию, Азербайджан и др., но эти усилия в значительной мере зависели от готовности мощных держав и от меняющейся региональной динамики в условиях войны и революций по всей Евразии.

Падение Первой Республики в начале декабря 1920 года завершилось подписанием договоров, которые фактически лишили Армению части её территорий и суверенитета, показав, насколько тонка может быть грань между сохранением государственности и её утратой под давлением внешних сил. Эти события — когда международные обещания не подтвердились действиями, а безопасность государства оказалась под угрозой — дают историческую аналогию к дилеммам, с которыми столкнулась Армения в конце XX — начале XXI века, когда внешние инфраструктурные и геополитические проекты ставили под вопрос стратегические позиции страны.

Эта историческая параллель заключается не в буквальном повторении событий, а в повторении структурной дилеммы: в обеих эпохах армянское государство сталкивалось с необходимостью лавировать между крупными геополитическими интересами, когда собственная внешняя политика неизбежно пересекалась с проектами внешних акторов — будь то великие державы начала XX века или крупные международные центры влияния на стыке XX — XXI веков.

Логика — уступка ради отсрочки, компромисс ради выживания — трагически реализовалась в 1920 году. Именно поэтому события 1997–1998 годов в Армении вызывают столь устойчивые исторические рифмы: снова ставка делалась на внешние гарантии, снова территориальный вопрос рассматривался как технический элемент «большой сделки», и снова внутриармянское предупреждение оказалось вторичным.

ВЫВОД: ПЛАН ГОБЛА КАК ИДЕЙНАЯ ОСНОВА УСТУПЧИВОСТИ

Готовность Левона Тер-Петросяна к глубоким уступкам в 1997–1998 годах была не импульсивной ошибкой и не следствием краткосрочного давления. Она укладывалась в устойчивую концептуальную модель, широко распространённую в западной дипломатической и аналитической среде того периода и наиболее чётко артикулированную в рамках так называемого «плана Гобла».

В рамках этой модели территориальные изменения рассматривались как допустимый инструмент стабилизации, география — как объект управляемой трансформации, а суверенитет — как величина, производная от внешних гарантий и интеграции в чужую архитектуру безопасности. Государство в такой логике не являлось самоцелью; оно оценивалось через призму функциональной полезности для более крупной региональной конструкции.

Армянский исторический опыт начала XX века уже продемонстрировал пределы подобного подхода. Конец 1990-х вновь поставил страну перед аналогичным выбором — но в иных терминах и под иным дипломатическим прикрытием. Отказ от «мегринской формулы» стал не проявлением иррационального упрямства, а инстинктом сохранения субъектности в условиях, когда компромисс переставал быть симметричным.

В этом смысле Лиссабонский саммит 1996 года, «план Гобла» и идея коридора через Мегри образуют не цепь случайных эпизодов, а единый причинно-следственный узел. Дипломатические формулы, энергетические интересы и территориальные решения слились в единую логику внешнего давления, в рамках которой Армения рассматривалась прежде всего как пространство для оптимизации транзита и баланса влияний, но не как самостоятельный политический субъект.

Именно поэтому события 1997–1998 годов остаются актуальными и сегодня. Коридорная логика, независимо от используемой терминологии, никогда не бывает нейтральной. Она всегда предполагает асимметричные уступки и почти неизбежно ведёт к эрозии государственности.

1998 год стал моментом, когда Армения отказалась от роли элемента чужой схемы — не ради идеологии и не ради геополитического романтизма, а ради сохранения минимального пространства стратегического выбора. «План Гобла», концептуально элегантный для внешних архитекторов и структурно разрушительный для армянской государственности, был остановлен. Этот выбор не решил всех проблем, но отсрочил утрату субъектности.

История, однако, показала и другое: подобные конструкции не исчезают окончательно. Они возвращаются — под новыми названиями, с обновлённой риторикой и теми же базовыми предпосылками. Именно поэтому опыт конца 1990-х следует рассматривать не как закрытую страницу, а как предупреждение, актуальность которого лишь усиливается со временем.