Как началась катастрофа в Армении: от романтики независимости к системной уязвимости — Часть 2
ПЛАН ГОБЛА: ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ КАПКАН, ОТКРЫТЫЙ В 1997 ГОДУ
История Армении конца XX века не похожа на неспешный переход власти — она больше напоминает раскалённый металл, который ковали в спешке, ошибках и борьбе мировых интересов. Поэтому, прежде чем заговорить о тех, кто пришёл после Тер-Петросяна, нельзя просто перелистнуть страницу. Нет — нужно остановиться, оглянуться, и увидеть, как именно раскололась эпоха.
Уход Тер-Петросяна не был ни поражением, ни торжеством демократии, ни «естественным завершением мандата». Это был взрыв — медленный, глухой, нарастающий — в котором сошлись: давление Вашингтона, осторожное сопротивление Москвы, тревожная настороженность Нагорного Карабаха, и внутренняя элита Армении, разделённая на тех, кто боялся войны, и тех, кто понимал цену капитуляции.
Эта отставка стала не просто концом политической биографии. Она стала рубежом, после которого страна перестала быть тем, чем она была, — и ещё не стала тем, чем её пытались сделать.
Институционализация капитуляции: идейный поворот 1997 года
Осень 1997 года стала не только моментом внешнего давления, но и моментом внутреннего идейного перелома, за который персональную ответственность нес Левон Тер-Петросян. Его статья «Война или мир: момент серьёзности» подавалась как акт трезвого реализма, однако по сути стала идеологическим оформлением пораженческой логики, заранее принимающей неблагоприятный для Армении расклад как неизбежный. Вместо того чтобы оспаривать навязываемую извне «шахматную партию», президент фактически соглашался с ролью малой фигуры, оправдывая стратегические уступки не необходимостью борьбы, а усталостью от неё.
Предложение Пола Гобла с передачей Мегри лишь обнажило слабость этой позиции. Речь шла не о компромиссе, а о геополитической ампутации: лишении Армении выхода к Ирану, разрушении единственного реального противовеса региональной блокаде и превращении страны в зависимый транзитный придаток. Однако Тер-Петросян рассматривал подобные сценарии не как красную линию, а как допустимую цену «мира». Его знаменитая формула — «Карабах не может быть независимым… компромисс неизбежен» — прозвучала не как предупреждение обществу, а как заранее вынесенный приговор, в котором интересы безопасности подменялись логикой приспособления.
Главная проблема заключалась не в признании сложности международной обстановки, а в том, что президент отказался от политической борьбы за альтернативы. Под видом реализма обществу предлагалось смирение, под видом ответственности — снижение планки национальных целей. Критика оппозиции, называвшей это капитуляцией, была не просто эмоциональной: Тер-Петросян впервые институционализировал мысль о том, что Армения должна заранее согласиться на стратегическое ослабление ради сомнительных гарантий извне. В этом смысле «момент серьёзности» обернулся не зрелостью государства, а началом традиции, когда уступки объясняются рациональностью, а сопротивление — безответственным романтизмом.
РЕАКЦИЯ НКР: ОТКАЗ, КОТОРЫЙ СТАЛ РОКОМ
Каждая эпоха имеет свою точку невозврата, и для Арцаха ею стала осень 1997 года. Именно тогда стало ясно: проблема заключалась не только во внешнем давлении, но и во внутреннем политическом выборе руководства Армении. Пока в Ереване при Левоне Тер-Петросяне обсуждали «компромисс ради будущего» и пытались встроиться в навязываемую извне дипломатическую архитектуру, в Степанакерте ощущали совсем иное — приближение системной угрозы.
Предложение, вошедшее в историю как «план Гобла», не воспринималось в Арцахе как переговорная позиция. Его читали как ультиматум. Передача Мегри Азербайджану, узкий Лачинский коридор, автономный Карабах в составе Азербайджана — всё это в совокупности означало стратегическое обнуление результатов войны. В Степанакерте понимали: речь идёт не о мире, а о перекройке региона, в которой Армения теряет субъектность. Идея территориального обмена, включая передачу части Мегринского района в обмен на Лачин, неоднократно фиксируется в международной аналитике как одна из осаждавшихся — но крайне спорных — схем (см. Thomas de Waal; Black Garden).
В 1997 году Роберт Кочарян уже не возглавлял НКР: с марта 1997 года он занимал пост премьер-министра Республики Армения. Однако его политическая и моральная легитимность в Арцахе оставалась чрезвычайно высокой — он воспринимался как представитель карабахской линии безопасности, а не ереванской школы дипломатических уступок. Именно с этой позиции он открыто выступал против логики территориального торга. В мемуарах и воспоминаниях участников той эпохи отмечается принципиальное неприятие идеи обмена земли на неопределённые гарантии мира: «земля, за которую пролита кровь, не может быть предметом политической сделки» (А. Арутюнян, Հիշողություններ առանց լռության, 2004).
Эту позицию полностью разделяли ключевые военные командиры Арцаха — Сейран Оганян, Самвел Бабаян и другие фигуры, формировавшие реальную оборону региона. Их аргументация была лишена идеологии и риторики. Она опиралась на географию и военную логику: передача Мегри превращает Карабах в изолированный анклав и делает его вопросом времени, а не силы.
Показательно, что критические оценки плана звучали и в международной литературе: аналитики отмечали, что предложение обмена (territory swap), связанное с именем Пола Гобла, среди прочего означало возможную потерю для Армении жизненно важного выхода к Ирану и тем самым — резкое усиление её геополитической уязвимости (см. Salih Yılmaz; обзор «Land Swap Formula»).
Отдельные отчёты и обзоры подчёркивали: концепция «коридора через Мегри» рассматривалась как элемент радикального перепроекта логистики региона — сценарий, который для Армении означал бы стратегическое удушение без единого выстрела и формирование прямой связки Баку—Нахичевань—Турция (см. International Crisis Group; «Nagorno-Karabakh: A Plan for Peace»).
Именно здесь проявляется главная политическая ответственность Левона Тер-Петросяна. Его риторика о «моменте серьёзности» и тезисы конца 1997 года стали не столько призывом к обдуманному управлению рисками, сколько идеологическим обоснованием заранее принятых уступок. Формула Тер-Петросяна — «Карабах не может быть независимым. Армения не может бесконечно воевать. Компромисс неизбежен» — была воспринята многими как капитулятивный приговор, вынесенный ещё до попытки мобилизовать другие инструменты защиты национальных интересов.
Критика плана исходила не только от «карабахских радикалов»; она отражала более широкий консенсус тревоги — внутри военных кругов, в экспертном сообществе и в международных аналитических докладах — о том, что потеря Мегри окажется необратимой и разрушительной для стратегического положения Армении (см. обзор на ReliefWeb о «коридорах возможностей» и последствиях потери Мегри).
Для Арцаха Мегри был не территорией, а артерией выживания. Это был единственный выход Армении к Ирану, единственное направление, не контролируемое Турцией и Азербайджаном. Его утрата означала бы:
- стратегическое удушение без войны;
- превращение Армении в геополитический тупик;
- формирование прямой связки Баку—Нахичевань—Турция.
То, что в дипломатических документах выглядело как «обмен», в Арцахе читалось как необратимая капитуляция.
Отказ Степанакерта был продиктован не упрямством и не романтизмом, а пониманием горизонта. Именно здесь проявился фатальный разрыв:
- Арцах жил в реальности войны и безопасности,
- Ереван при Тер-Петросяне — в реальности дипломатических иллюзий.
Арцах не был готов лечь на стол переговоров. А Ереван пытался разыграть карту, которой фактически не владел. Этот разрыв не был преодолен. Он был лишь отложен — чтобы спустя годы вернуться с трагической силой, уже в условиях куда более неблагоприятного баланса.
