Как началась катастрофа в Армении: от романтики независимости к системной уязвимости — Часть 1: ЛЕВОН ТЕР-ПЕТРОСЯН — АРХИТЕКТОР ПОСТСОВЕТСКОЙ УЯЗВИМОСТИ (Продолжение)
Приватизация или распад? Великие заводы, превращённые в металл
«Страна без промышленности не может стоять на своих ногах»
Когда рухнул СССР, Армения получила в наследство не только флаг и герб, но и то, что сегодня сложно даже вообразить: гигантские заводы-крепости, научно-исследовательские институты, мощнейшие проектные конструкторские бюро — целую индустриальную цивилизацию, созданную десятилетиями напряжённого труда. В руках дальновидных реформаторов это могло бы стать фундаментом новой экономики, стартовой платформой в будущее. Но 1992–1993 годы вошли в историю иначе.
Приватизация, развернувшаяся при власти Армянского общенационального движения (АОД), превратилась — как утверждали многочисленные критики того периода — в бурю, сметающую всё на своём пути. Вместо реформ — передел; вместо развития — демонтаж; вместо модернизации — пустые коробки предприятий, остовы которых торчат на окраинах городов, как памятники не прожитому будущему.
Ереванский станкостроительный завод — гордость индустриальной Армении, легенда инженерной мысли — был, по свидетельствам очевидцев, распилен и вывезен по частям, словно гигантский организм, расчленённый ради быстрой наживы.
Научно-производственное объединение «Марс» — когда-то способное выпускать электронику двойного назначения, — оказалось парализованным, обесточенным, а затем и отброшенным в небытие.
Завод автоагрегатов, алюминиевый завод, приборостроительные предприятия, десятки производств от Гюмри до Еревана — всё исчезало с такой скоростью, что даже жители других постсоветских стран поражались: «Как вы умудрились уничтожить всё так быстро?»
Эта волна сопровождалась лозунгами «перехода к рынку» — ложными, спорными или просто преждевременными, как настаивали экономисты, пытавшиеся тогда остановить разрушение.
«Когда рушат дом, на кирпичи всегда находятся покупатели. Но кто покупает будущее?» — писал ещё Ширванзаде, словно обращаясь к нашей эпохе.
Решения принимались стремительно, почти вихреобразно. Президент Левон Тер-Петросян говорил о необходимости избавления от «советского груза». Но позже стало очевидно, что для маленькой страны это был не груз — это была последняя фортификация, последняя линия обороны экономики, которую нельзя было сдавать столь поспешно. В те годы многие вспоминали слова Паруйра Севакa:
«Если ломают дерево — ещё можно посадить новое. Но когда вырубают лес — пустыня приходит навсегда».
Эти слова подходили к реалиям 1990-х страшно точно.
Предприятия исчезали не потому, что были бесперспективны, а потому, что их уничтожение приносило мгновенную выгоду узкому кругу людей. Металлолом продавали за границу; корпуса распахивали ветрам; высококвалифицированные инженеры уходили на рынки торговать сникерсами — так начиналась новая «экономическая модель».
С детства мне в память врезались слова старика — слесаря с Ереванского станкостроительного, который увидев, как режут цеха газовыми резаками, сказал журналистам:
«Мы строили это 40 лет. Они разрушили за 40 дней. Так быстро рушатся только карточные дома — и государства».
Остановка Армянской АЭС: идеологический пожар, за который заплатила вся страна
Ещё одним судьбоносным — и по сей день вызывающим бурные споры — решением ранних 1990-х стали события вокруг Армянской АЭС. Едва Армения успела вырваться из-под крыла огромного, но трещащего по швам Союза, как новое руководство, окрылённое революционной романтикой АОД, решило заново учить страну законам природы и политического морализма. Армянская атомная электростанция — наш единственный щит против холода, блокад и темноты — стала для них символом «советской эпохи», от которой, как им казалось, надо отречься ради «цивилизованного мира».
Всё произошло на фоне свежих еще рубцов землетрясения 1988 года и политической эйфории первых месяцев движения за независимость. Экологические активисты Армянского общенационального движения (АОД), среди которых выделялись лидеры вроде Ашота Манучаряна, Рафи Ованнисяна, Андраника Кочаряна, выступали с жёсткими заявлениями о том, что атомная станция — «бомба под страной». Их аргументы были эмоциональны, а митинги — многотысячны.
В 1990–1991 годах давление усиливалось. Армения стремилась показать Западу, что новая власть — «просвещённая», «экологически сознательная», ориентированная на современные стандарты безопасности. И на этом фоне реактор, закрытый ещё в 1989-м, был полностью законсервирован.
Так, в стране, в которой пользовались газом лишь по праздникам, а электричеством — по расписанию, судьба АЭС превратилась в идеологическую жертву новой эпохи.
Было начало долгой зимы. Ветер стучал в выбитые рамы, люди заклеивали окна газетами, а городские улицы, утопавшие в темноте, казались декорацией к постапокалиптическому роману.
Те, кто жил тогда в Ереване, не забудут, как по вечерам в домах вспыхивали не лампочки, а керосиновые фитили, как с улиц города и парков исчезали деревья, которые рубили горожане, чтобы согреться. Не свет — дым. Не тепло — сизый след копоти.
«Ошибки, совершённые в порыве страсти, исправляет время. Ошибки, совершённые из идеологии, исправляет только катастрофа».
Милль словно знал о нас. О тех, кто стоял в очередях за керосином. О больницах, где хирург работал при свете переносной лампы. О предприятиях, которые гасли одно за другим — не от отсутствия рынка, а от отсутствия энергии.
Остановка АЭС стала началом цепной реакции: погасли металлургические цеха, заглохли станки приборостроительных заводов, замерли линии Ереванского станкостроительного, встали прессовые машины «Марса», фабрики и производственные гиганты из дыхания перешли в состояние агонии.
Предприятия беднели стремительно, как будто их кто-то обдирал до костей. Люди не получали зарплат, оборудование ветшало. И на этом фоне начиналась ваучерная приватизация. Когда у людей остаётся только хлеб и темнота — ваучеры продаются за ничтожные суммы. Так и произошло.
Воспоминания бывшего инженера НПО «Марс» ярко показывают картину той эпохи (публиковалось в газете «Гайк», №12, 1998 г.):
«Я помню, как в цеху нашего предприятия было минус пять. Мы приходили, ставили чайник на маленькую печку-буржуйку, и это был единственный звук. Ни один станок не работал. А ваучеры наши начальники выкупали по цене двух хлебов».
Вот еще пример из интервью бывшего депутата Верховного Совета РА (газета «Аравот», 2001, №34):
«Люди замерзали, но идеологи говорили о “европейских экологических стандартах”. А вокруг — тьма. Настоящая. Осязаемая».
Пресса того времени как фрагмент эпохи:
- «Остановка АЭС — это жест доброй воли перед мировой общественностью», писала газета «Айкакан ашхар», №23, май 1990.
- «Страна не может жить при свечах. Мы движемся к катастрофе», заявлял эксперт-энергетик А. Хачатрян на страницах «Голос Армении», №5, февраль 1991.
- «Если реактор не перезапустить, промышленность погибнет», предупреждала редакционная колонка «Комсомолец», №212, ноябрь 1992.
Эти строки — как хроника медленного погружения в ледяной мрак. Как свидетельства людей, которые уже тогда понимали: идеология победила здравый смысл. Чтобы передать атмосферу тех лет, невозможно обойтись без слов армянских классиков.
- «Страна погрузилась во тьму, но тьма вошла и в людей» (приписывается Паруйру Севаку в пересказах публицистов 1990-х)
- — «Народ, идущий во тьме, слышит только дыхание замёрзшей земли» — С. Капутикян (поэтесса, выступление 1991 г.)
Эти строки словно написаны не чернилами, а холодом, который тогда жил в каждом доме.
Остановка АЭС стала не просто техническим решением. Это было идеологическое решение, принятое в момент романтической политической эйфории. Последствия же были реальны, осязаемы, болезненны:
- падение уровня жизни,
- остановка производств,
- обнищание предприятий,
- ускоренная распродажа ваучеров,
- массовая эмиграция.
И в каждом из этих процессов горела — нет, не горела, а тлела — печальная логика той эпохи: страна платит за свои идеалы слишком дорогую цену.
Ссылки на предыдущие части:
Первая часть.
