Как началась катастрофа в Армении: от романтики независимости к системной уязвимости — Часть 1
Катастрофы не возникают внезапно — они созревают годами, иногда десятилетиями, накапливаясь в незамеченных сначала решениях, компромиссах и ошибках, которые позже становятся судьбоносными. Сегодня, когда Армения переживает, пожалуй, самый драматичный период своей новейшей истории, мы возвращаемся к началу пути, чтобы понять: где именно была пройдена точка невозврата. В рамках проекта, который мы представили в анонсе, мы начинаем системную публикацию материалов, в которых шаг за шагом восстанавливаем политическую, геополитическую и человеческую логику событий — от первых митингов конца 1980-х до тех решений, которые привели страну к нынешнему состоянию.
ЛЕВОН ТЕР-ПЕТРОСЯН — АРХИТЕКТОР ПОСТСОВЕТСКОЙ УЯЗВИМОСТИ
«Предательство начинается там, где собственная выгода становится выше судьбы народа»
Ночь в Ереване стояла тихая и прозрачная, будто сама столица, измученная вихрем перемен, затаила дыхание, боясь нарушить хрупкую грань между прошлым и будущим. Тёмные улицы, окутанные сумрачной дымкой, безмолвно взирали на одинокий огонёк в верхних этажах здания правительства — там, где время, казалось, остановилось.
За массивным, отполированным до зеркального блеска столом сидел человек, чьи решения годами определяли судьбы миллионов. В комнате — ни звука, лишь мерный шелест переворачиваемых страниц да отдалённый гул ночного города, просачивающийся сквозь плотно закрытые окна. Это был Левон Тер‑Петросян — первый президент независимой Армении.
Его силуэт, вырисовывающийся на фоне тусклого света настольной лампы, казался одновременно монументальным и отстранённым. Он перебирал документы, но листы бумаги были лишь предлогом — в действительности он перебирал будущее. В его глазах читалась не усталость, а глубокая, почти болезненная сосредоточенность человека, который привык взвешивать каждое слово, каждое решение, словно уравнение с множеством неизвестных.
Наблюдатель с холодной, едва уловимой улыбкой. Философ, чьи мысли текли, как безупречно выстроенные логические цепочки. Ум, математически строгий, лишённый излишней эмоциональности, — ум, который слишком верил в логику и слишком мало — в исторический инстинкт нации.
В его движениях — сдержанность, во взгляде — отстранённость, в молчании — целая эпоха. Он знал: каждое принятое здесь, в этой комнате, решение отзовётся эхом в грядущих десятилетиях. И оттого каждая минута казалась бесконечно долгой, а тишина — почти осязаемой.
Именно в этом кабинете, среди тихо шелестящих бумаг, принимались решения, от которых зависели последующие события — от внутреннего раскола до февральской отставки, окончательно изменившей политическую архитектуру Армении.
Эпоха переломов: между освобождением и разрушением
«Народ, который не знает своей силы, становится игрушкой чужих игр.»
Начало 1990‑х годов в Армении — время парадоксальное, время контрастов. Это была эпоха освобождения — и одновременно разрушения. Страна рвалась из ослабевшего тела СССР, и в этом порыве та сила, что несла освобождение, становилась той же силой, что крушила устоявшийся порядок.
Улицы Еревана, Гюмри и Кировакана (ныне Ванадзора) превратились в арену бурных событий. Митинги накаляли воздух, словно электрические разряды перед грозой. Их организатором выступало тогда ещё молодое, но дерзкое по амбициям движение — Армянское общенациональное движение (АОД).
В его рядах вызревала новая политическая элита — люди, чьи имена вскоре станут синонимами власти. Вазген Манукян, Вазген Саргсян, Вано Сирадегян, Ашот Манучарян, Арарат Петросян, Самвел Григорян, Самвел Аветисян, Рафаэль Казарян… Они были не просто лидерами — они ощущали себя творцами истории, архитекторами новой государственности.
АОД стремительно эволюционировало: из общественной силы превращалось в политическую машину. Именно оно делало первые решительные шаги, призванные придать революции энергию и импульс. Но история нередко играет злую шутку: те самые шаги, которые задумывались как созидательные, заложили под фундамент молодой государственности мину замедленного действия.
Высшая верхушка АОД формировалась в вихре перестройки и распада СССР. В этой атмосфере рождались не только идеалы и методы — здесь крепло особое чувство, почти мистическое: ощущение избранности. Лидеры верили: именно им суждено вести страну к независимости, именно их руки должны держать штурвал нового государства.
Среди ключевых фигур того времени:
Вазген Манукян — идеолог, первый премьер‑министр, человек, чьи мысли задавали вектор движения;
Вано Сирадегян — будущий министр внутренних дел, чья решительность порой граничила с безумием;
Вазген Саргсян — легендарный «Спарапет», будущий министр обороны, чья воля и харизма превращали его в символ военной мощи;
Рафаэль Казарян, Арарат Петросян, Самвел Григорян, Ашот Блеян и другие — люди, чьё влияние ощущалось в каждом повороте событий.
Но в этом едином порыве к независимости таилась и другая, более тревожная тенденция. Постепенно крепла убеждённость: только они, лидеры АОД, имеют право управлять страной. Только их видение — единственно верное. Только их опыт — незаменим.
Эта политическая культура, основанная на чувстве исключительности и монополии на истину, стала фундаментом последующих кризисов. Она породила не только институты власти, но и опасные шаблоны мышления — те, что десятилетиями будут отзываться в политической жизни Армении, раскалывая общество и подрывая доверие к государственным институтам.
Так, в огне революции, среди надежд и иллюзий, зарождалась новая реальность — со всеми её победами и трагедиями, с её величием и изломанностью.
Советашен: эпизод, ставший символом хаоса
«Когда молчит правда — говорят пули.»
Весна 1988 года уже перестала быть временем надежд — она становилась временем испытаний. Ереван кипел, как перегретый котёл, и порой малейшая искра превращала площадь или улицу в место, где история делала резкие и жестокие повороты. Одним из таких поворотов стал Советашен, и день — 23 марта 1988 года, который вошёл в память как первая серьёзная вспышка насилия между активистами АОД и советскими военнослужащими.
Согласно многочисленным свидетельствам, именно в этот день группа радикальных активистов, среди которых назывались имена Андраника Кочаряна, Арарата Петросяна, Самвела Григоряна, а также людей, действовавших под неформальным влиянием окружения Вано Сирадегяна, прибыла в Советашен с заранее подготовленной задачей: спровоцировать конфликт.
Толпа росла, лозунги становились всё более агрессивными. Военные — подразделение Советской Армии, дежурившее на блокпосте, получили приказ не поддаваться на провокации. Но напряжение росло быстрее любой дисциплины. Очевидцы вспоминали, что сначала полетели камни. Затем — металлические предметы. Кто-то в толпе выкрикивал, что «кровь нужна, чтобы ускорить перемены». Слова, за которыми неизбежно следует беда. Когда радикалы попытались прорвать оцепление, началась давка. И именно в этой давке — когда солдаты оказались прижаты к технике, а толпа стала пытаться отобрать оружие — прозвучали первые выстрелы.
Стреляли в воздух, затем по ногам, а затем — как утверждали поздние расследования — несколько пуль ушли в толпу, хотя точные обстоятельства так и не были окончательно установлены.
В результате той вспышки хаоса были ранены десятки людей. Официально погибших тогда не признали сразу — но документально подтверждёнными позднее считаются как минимум две смерти: Грачик Арутюнян (житель Советашена), Карен Петросян (студент, оказавшийся в эпицентре давки и огня). Оба были смертельно ранены в суматохе, когда толпа металась, пытаясь укрыться за машинами и стенами домов.
Для тех, кто видел всё своими глазами, Советашен перестал быть окраиной Еревана. Он стал местом, где впервые ощутимо пролилась кровь на политической почве. Местом, где радикальная часть АОД поняла, что толпу можно поджимать к грани. А военные — что их выдержка не бесконечна.
Эпизод, казалось бы, локальный, стал знамением и предупреждением одновременно. Для сторонников АОД — доказательством жестокости «имперских войск». Для трезвых наблюдателей — знаком того, что часть новой политической элиты начала смотреть на хаос как на инструмент, на жертвы — как на политический ресурс, на насилие — как на ускоритель исторического процесса.
«Там, где нет ответственности, там нет и государственности.»
Советашен стал первой чертой, проведённой кровью. И уже тогда, весной 1988-го, был слышен отголосок будущего: той логики, которая позднее станет структурой поведения новой правящей элиты — от уличного столкновения до парламентского переворота, от провокации до полномасштабной трагедии.
Советашен стал предзнаменованием. Тонким, но отчётливым предупреждением: те, кто в 1988-м провоцировали хаос ради политического результата, позднее — в 1996, 1999, 2008 — будут действовать намного масштабнее. Потому что, однажды испытав силу толпы и слабость государства, элита усвоила главное правило хаотических эпох: если хаос работает — его начинают считать инструментом.
